Алтайский язык умирает не тогда, когда умирает последний старик в войлочной юрте, напевающий что-то про Алтай. Он умирает тогда, когда на нём невозможно описать принцип работы пятиосевого станка с ЧПУ.

Это как с латынью. «Энеида» есть, «Записки о Галльской войне» есть, даже рецепты припарок от геморроя Галена имеются. Но попробуйте заказать на латыни латте на кокосовом молоке с веганским пончиком. Проблема алтайского - это не то, что алтаец не хочет говорить. Он бы и рад. Но язык перестал быть практичным. Мы не можем читать передовые научные статьи или построить Су-34, используя только алтайский.

И здесь в голову приходит эта удобная, как разношенный валенок, мантра современного городского алтайца с эко-сумкой через плечо: «Я не говорю на родном, потому что родители со мной не говорили. Это их вина!».

Мой внутренний маркетолог смотрит на это и тихо смеется, запивая латте. Их вина?! Нет, парень, это не их вина. Это самая чистая, самая жертвенная форма любви, доступная биологическому виду Homo Soveticus. Давай перенесемся лет на восемьдесят назад. Представь: ты стоишь босиком на холодной земле, вокруг горы, и единственная валюта, имеющая хождение в этой реальности, - это знание русского. Для тебя русский - это не язык Пушкина, русский - средство подключения к Системе. Без него ты пастух. С ним - ты можешь стать трактористом, счетоводом или даже маленьким районным начальником, который ездит на «УАЗике» и курит «Беломор». И вот ты смотришь на своего ребенка. Ты понимаешь, что у тебя нет времени на билингвальные методики Монтессори. У тебя есть выбор: либо тайга и коровьи лепешки, либо очередь в сельпо за дефицитом. Ты выбираешь русский. Ты отрезаешь ребенка от языка предков, как отрезают хвост щенку, чтобы он вырос в сторожевого пса, а не в дикого волка, которого отстрелит объездчик. Это была не культурная импотенция, это была любовь. Тяжелая, неуклюжая, материнско-отцовская любовь, оплаченная тишиной в доме, где перестал звучать родной говор. Те, кто не знает языка, - это не потерянное поколение. Это памятник невидимому фронту выживания. Это жертвы, принесенные на алтарь мечты о самом лучшем будущем для детей. Но те, кто смог дать и русский, и алтайский, - низкий поклон и похвала!

«Но я бы выучил, - пищит кто-то из угла кофейни, поправляя манжету с алтайским орнаментом, купленную на маркетплейсе. - Просто времени нет». И тут мой внутренний маркетолог включает громкую связь. Хорошо. Допустим. Вечер. Ты устал. У тебя есть свободный слот в календаре, час на саморазвитие. Ты открываешь приложение. И перед тобой два пути. Первый: учить алтайский. Чтобы говорить с бабушкой в деревне, которая и так понимает твой русский. Второй: учить английский. Который открывает доступ к зарплате в долларах, контенту 18+ без перевода и пониманию шуток в «Ютьюбе». Что ты выберешь? Рынок говорит: ты выберешь Present Perfect, потому что это путь к белому «мерсу» с кожаным салоном. А алтайский... ну вы поняли.

С другой стороны, как много нам дал русский язык? Без него нам пришлось бы переводить кучу литературы: научной, гуманитарной и пр. У нас просто бы не хватило на это ресурсов. Знаете, в небольших странах нет ресурсов переводить огромное количество предметов на свой язык, но они находят универсальный выбор - учить английский. В нашем случае - мы знаем русский. И это огромная щедрость русской культуры к нам. Без него мы бы, возможно, стали обособленными и варились в своем котле.

Я думал, что можно сделать для того, чтобы язык ожил, но ничего практичного в голову не пришло.