Из книги С. Балыкова "Сильнее власти"
Маленький захолустный Адлер робко притаился от небывалого скопища казачьего воинства, шумно и густо снующего по кривым и грязным улицам. Тут завершается очередной трагический этап казачества и потонувшей в его бурочно-шинельной массе небольшой группы калмыков.
Брошенные командованием Добровольческой армии на произвол судьбы, с которым неудачные вожди казачества связали его судьбу и которые, поспешив выехать в Крым, также бросили своих казаков, мы, тщетно прождав распоряжения больше месяца на побережье моря, искали спасения. Предложение большевиков – сдаться, многими частями было принято. Нашлись офицеры и генералы, взявшиеся организовать сдачу казачьих сил.
Длинными, смущенно притихшими вереницами засновали по Адлеру колонны казачьих полков на исхудалых и изнуренных лошадях. Части сходятся, отрывисто перебрасываются словами несколькими словами, а потом соединяются или расходятся в разные стороны. От части к части скачут одинокие всадники. Молчаливые ряды сдающихся полков сбиваются на западную окраину города. Нестройные, растерянные куцые остатки полков тянутся по шоссе на восток от Адлера. Эти решили идти до конца, на новую борьбу, на полную неизвестность, чем сдаваться живыми и здоровыми торжествующим красным зверям. В ожидании могущих прибыть пароходов из Крыма, эти остатки частей собираются на прибрежную поляну за местечком Новый Городок. Время от времени их догоняют и присоединяются к ним одиночные казаки, в последнюю минуту раздумавшие сдаваться. Лица их оживлены, глаза горят решимостью на все. Иногда, в одиночку или группами, со слезами на глазах, в сердцах швырнув винтовки на землю, поворачивают казаки назад. Эти в последнюю минуту надумали сдаваться.
Тысячный Калмыцкий Зюнгарский полк, до единого вооруженный, в полном порядке следующий за своим любимым энергичным молодым командиром [Гавриилом Тепкиным] к морю, куда угодно, заставляет расстроенные части почтительно расступаться и давать дорогу. Берег, куда ожидаются пароходы, усеян морем людей. Тысячи пар глаз напряженно вперены в морскую гладь, высматривая дымки спасительных пароходов. Но их ещё нет. Неизвестно сколько их будет и будут ли вообще. Время тянется мучительно долго, нервы людей напряжены. Едва слышная пулеметная стрельба, где-то далеко-далеко, создает на берегу панику. «Лишь бы попасть на пароход» - вот пригвоздившаяся мысль во всех мозгах. Человеческая совесть и разум уступает в такие моменты проснувшемуся инстинкту зверя. Только сильные волей сохраняют светлый разум.
- Полковник Тепкин!.. Командир Зюнгарского! Только у Вас целый вооруженный полк и порядок – вышлите сотню на прикрытие погрузки! – слышится резкий, нервный голос начальника Донской дивизии генерала Калинина.
- Слушаюсь Ваше Превосходительство! – спокойно отвечает Тепкин.
- Командира втрой сотни! Александр Михайлович, возьмите свою сотню, займите позицию по той речке, что в трех верстах отсюда и прикрывайте погрузку. В случае появления противника завязать бой, задержать. Будьте там до моего приказания.
Сотня засуетилась, раздались команды и через минуты две она вытянулась по шоссе навстречу противнику. Можно было думать, что что в обычной обстановке сотня получила обычное приказание и спокойно идет на выполнение его. Только по еще больше пожелтевшим лицам и больше обычного сузившимся глазам калмыков можно было догадаться мне, что сотня в душе уверена, что ее послали на жертву и что ей на пароход не попасть.
- Командир Зюнгарского, Тепочка, можно тебя на минутку? – слышится голос командира бригады генерала Семенцова.
- Сию минуту! Адъютант и командир шестой! Идите со мной, комбриг что-то хочет сказать... – с иронической улыбкой говорит Тепкин, идя к генералу.
Высокий, стройный, красивый, черноусый генерал Семенцов потерял дух и пал сердцем. Поэтому голос его сегодня заискивающ и слова жалки.
- Знаешь Гаврюша, мне жалко твоих калмыков, всегда они первыми идут в бой и последними из боя... Вот сейчас ты сотню послал на погибель, думаешь она попадет на пароход?.. Я тебе как друг вот что посоветую: веди-ка ты своих зюнгарцев за мной, пробьемся в Грузию, там интернируемся, поведем оттуда переговоры с Москвой, получим амнистию, не попадая в руки армии и вернемся по домам... Война кончена, большевики победили... Крым – это ловушка. Нечего шептать в кулак, он через неделю падет. На голове не удержались, а на хвосте и подавно не удержимся... Ты воображаешь какая там будет резня и я не хочу чтобы калмыки попали туда.
Маленький черненький Тепкин решителен. Слова его звучат уверенно. Только двумя-тремя словами перекинулся он с товарищами и отвечал:
- Я не обманываю моих братьев. Я им все обрисовал. Они всецело полагаются на меня, а я поведу их туда, где будут биться с большевиками хоть еще неделю. Жизни с ними нам все равно нет. Из двух смертей я предпочитаю смерть после борьбы до конца. В Крыму еще армия, там атаман, командующий и правительство...
- Господин полковник! Там какие-то части бросили десять ящиков патронов и сто винтовок – что прикажете делать? Докладывает в это время дежурный офицер сотник Куберлинов, щеголяя отчетливостью звона шпор и отдания чести.
- Взять и раздать казакам, а лишние винтовки в обозную команду – скажите поручику Зеленскому, чтобы не бросал! Отдает приказание Тепкин отходя от Семенцова и направляясь к группе кучей стоящих известных командиров донских полков. Видны: мужественно-красивый полковник Губкин, наш бывший командир; высокий, большеглазый щеголеватый полковник Шмелев; беспечный, вечно балаганящий Чапчиков с рукой на черной перевязи; хмурый, чернобровый генерал Рубашкин; что-то жестикулируя рассказывает небольшой, бледнолицый полковник Леонов с белым орденом на груди, его слушает крепко сшитый, сутуловатый полковник Бугураев.
Увидя подходящего Тепкина, Леонов обращается к нему:
- Гаврюша, если пароходы не придут, то решаемся прорваться в Грузию – как ты думаешь, твои зюнгары...
- Если иного выхода не будет, то прорвемся, полк в порядке, но неужели пароходов не будет?
- Идут-идут! И-д-у-у-ут! - раздались голоса. Тысячи голов вытянули шеи, глаза забуравили даль...
- Да, да... Вон дымки, скоро покажутся пароходы – заговорил офицер, глядя в бинокль.
- Три пароход идет! Радостно оскаблился наш ординарец Минаев, без бинокля считая где-то одному ему видные пароходы.
Показались на морском горизонте четыре пароходных дымка. Вздох облегчения вырвался из тысячи грудей. Поднялся шум, гам, шутки и смех. Вот заметались на пароходах сигнальные флажки. Кто-то на берегу их переводит.
- Рас-с-седлать коней! Взять седла и переметные сумки!... Стройся по частям! – раздается отчетливая команда Калинина. Веселей и уверенней раздались команды офицеров. Роняя слезы, трепят казаки по шее своих боевых товарищей, освобождая их от седел, берут сумки и строятся по частям. Брошенные кони, мешаясь с людьми, с непонимающими выражениями на мордах ищут своих хозяев в рядах, находят их и тычутся мордами, словно спрашивая: «Что же мне теперь делать?». Особенно обильно льются слезы по лошадям в калмыцком полку.
Смотрю на своего любимца меньшого брата, 18-летнего парня, полой шинели вытирая морду домашней кобылицы, тихо льющего слезы, и спазма давит мое горло.
-... Санджа... приказано... грузиться с первой сотней.
Украдкой бросаю прощальный взор на свою красавицу ... полукровку, последний подарок Супрунова, и иду выполнять приказание.
Наступили сумерки тихого весеннего дня. Берег уже пуст. Поглотившие десяток тысяч казаков пароходные силуэты мигают вдали сигнальными огоньками. Только маленькая одинокая фигурка командира зюнгарцев маячит на пустынном берегу. Он поджидает свою вторую сотню из прикрытия. Погрузка прошла спокойно и она попадает на пароход. Наконец и эта сотня погружена. Раздалась перекличка гудков и пароходы ринулись в ночную мглу. Эти счастливые сыны полоненной степи избежали позорного и гибельного плена и весело идут на другой «хланг», чтобы снова биться за свободу Казачьей Земли.
1933 год.
Маленький захолустный Адлер робко притаился от небывалого скопища казачьего воинства, шумно и густо снующего по кривым и грязным улицам. Тут завершается очередной трагический этап казачества и потонувшей в его бурочно-шинельной массе небольшой группы калмыков.
Брошенные командованием Добровольческой армии на произвол судьбы, с которым неудачные вожди казачества связали его судьбу и которые, поспешив выехать в Крым, также бросили своих казаков, мы, тщетно прождав распоряжения больше месяца на побережье моря, искали спасения. Предложение большевиков – сдаться, многими частями было принято. Нашлись офицеры и генералы, взявшиеся организовать сдачу казачьих сил.
Длинными, смущенно притихшими вереницами засновали по Адлеру колонны казачьих полков на исхудалых и изнуренных лошадях. Части сходятся, отрывисто перебрасываются словами несколькими словами, а потом соединяются или расходятся в разные стороны. От части к части скачут одинокие всадники. Молчаливые ряды сдающихся полков сбиваются на западную окраину города. Нестройные, растерянные куцые остатки полков тянутся по шоссе на восток от Адлера. Эти решили идти до конца, на новую борьбу, на полную неизвестность, чем сдаваться живыми и здоровыми торжествующим красным зверям. В ожидании могущих прибыть пароходов из Крыма, эти остатки частей собираются на прибрежную поляну за местечком Новый Городок. Время от времени их догоняют и присоединяются к ним одиночные казаки, в последнюю минуту раздумавшие сдаваться. Лица их оживлены, глаза горят решимостью на все. Иногда, в одиночку или группами, со слезами на глазах, в сердцах швырнув винтовки на землю, поворачивают казаки назад. Эти в последнюю минуту надумали сдаваться.
Тысячный Калмыцкий Зюнгарский полк, до единого вооруженный, в полном порядке следующий за своим любимым энергичным молодым командиром [Гавриилом Тепкиным] к морю, куда угодно, заставляет расстроенные части почтительно расступаться и давать дорогу. Берег, куда ожидаются пароходы, усеян морем людей. Тысячи пар глаз напряженно вперены в морскую гладь, высматривая дымки спасительных пароходов. Но их ещё нет. Неизвестно сколько их будет и будут ли вообще. Время тянется мучительно долго, нервы людей напряжены. Едва слышная пулеметная стрельба, где-то далеко-далеко, создает на берегу панику. «Лишь бы попасть на пароход» - вот пригвоздившаяся мысль во всех мозгах. Человеческая совесть и разум уступает в такие моменты проснувшемуся инстинкту зверя. Только сильные волей сохраняют светлый разум.
- Полковник Тепкин!.. Командир Зюнгарского! Только у Вас целый вооруженный полк и порядок – вышлите сотню на прикрытие погрузки! – слышится резкий, нервный голос начальника Донской дивизии генерала Калинина.
- Слушаюсь Ваше Превосходительство! – спокойно отвечает Тепкин.
- Командира втрой сотни! Александр Михайлович, возьмите свою сотню, займите позицию по той речке, что в трех верстах отсюда и прикрывайте погрузку. В случае появления противника завязать бой, задержать. Будьте там до моего приказания.
Сотня засуетилась, раздались команды и через минуты две она вытянулась по шоссе навстречу противнику. Можно было думать, что что в обычной обстановке сотня получила обычное приказание и спокойно идет на выполнение его. Только по еще больше пожелтевшим лицам и больше обычного сузившимся глазам калмыков можно было догадаться мне, что сотня в душе уверена, что ее послали на жертву и что ей на пароход не попасть.
- Командир Зюнгарского, Тепочка, можно тебя на минутку? – слышится голос командира бригады генерала Семенцова.
- Сию минуту! Адъютант и командир шестой! Идите со мной, комбриг что-то хочет сказать... – с иронической улыбкой говорит Тепкин, идя к генералу.
Высокий, стройный, красивый, черноусый генерал Семенцов потерял дух и пал сердцем. Поэтому голос его сегодня заискивающ и слова жалки.
- Знаешь Гаврюша, мне жалко твоих калмыков, всегда они первыми идут в бой и последними из боя... Вот сейчас ты сотню послал на погибель, думаешь она попадет на пароход?.. Я тебе как друг вот что посоветую: веди-ка ты своих зюнгарцев за мной, пробьемся в Грузию, там интернируемся, поведем оттуда переговоры с Москвой, получим амнистию, не попадая в руки армии и вернемся по домам... Война кончена, большевики победили... Крым – это ловушка. Нечего шептать в кулак, он через неделю падет. На голове не удержались, а на хвосте и подавно не удержимся... Ты воображаешь какая там будет резня и я не хочу чтобы калмыки попали туда.
Маленький черненький Тепкин решителен. Слова его звучат уверенно. Только двумя-тремя словами перекинулся он с товарищами и отвечал:
- Я не обманываю моих братьев. Я им все обрисовал. Они всецело полагаются на меня, а я поведу их туда, где будут биться с большевиками хоть еще неделю. Жизни с ними нам все равно нет. Из двух смертей я предпочитаю смерть после борьбы до конца. В Крыму еще армия, там атаман, командующий и правительство...
- Господин полковник! Там какие-то части бросили десять ящиков патронов и сто винтовок – что прикажете делать? Докладывает в это время дежурный офицер сотник Куберлинов, щеголяя отчетливостью звона шпор и отдания чести.
- Взять и раздать казакам, а лишние винтовки в обозную команду – скажите поручику Зеленскому, чтобы не бросал! Отдает приказание Тепкин отходя от Семенцова и направляясь к группе кучей стоящих известных командиров донских полков. Видны: мужественно-красивый полковник Губкин, наш бывший командир; высокий, большеглазый щеголеватый полковник Шмелев; беспечный, вечно балаганящий Чапчиков с рукой на черной перевязи; хмурый, чернобровый генерал Рубашкин; что-то жестикулируя рассказывает небольшой, бледнолицый полковник Леонов с белым орденом на груди, его слушает крепко сшитый, сутуловатый полковник Бугураев.
Увидя подходящего Тепкина, Леонов обращается к нему:
- Гаврюша, если пароходы не придут, то решаемся прорваться в Грузию – как ты думаешь, твои зюнгары...
- Если иного выхода не будет, то прорвемся, полк в порядке, но неужели пароходов не будет?
- Идут-идут! И-д-у-у-ут! - раздались голоса. Тысячи голов вытянули шеи, глаза забуравили даль...
- Да, да... Вон дымки, скоро покажутся пароходы – заговорил офицер, глядя в бинокль.
- Три пароход идет! Радостно оскаблился наш ординарец Минаев, без бинокля считая где-то одному ему видные пароходы.
Показались на морском горизонте четыре пароходных дымка. Вздох облегчения вырвался из тысячи грудей. Поднялся шум, гам, шутки и смех. Вот заметались на пароходах сигнальные флажки. Кто-то на берегу их переводит.
- Рас-с-седлать коней! Взять седла и переметные сумки!... Стройся по частям! – раздается отчетливая команда Калинина. Веселей и уверенней раздались команды офицеров. Роняя слезы, трепят казаки по шее своих боевых товарищей, освобождая их от седел, берут сумки и строятся по частям. Брошенные кони, мешаясь с людьми, с непонимающими выражениями на мордах ищут своих хозяев в рядах, находят их и тычутся мордами, словно спрашивая: «Что же мне теперь делать?». Особенно обильно льются слезы по лошадям в калмыцком полку.
Смотрю на своего любимца меньшого брата, 18-летнего парня, полой шинели вытирая морду домашней кобылицы, тихо льющего слезы, и спазма давит мое горло.
-... Санджа... приказано... грузиться с первой сотней.
Украдкой бросаю прощальный взор на свою красавицу ... полукровку, последний подарок Супрунова, и иду выполнять приказание.
Наступили сумерки тихого весеннего дня. Берег уже пуст. Поглотившие десяток тысяч казаков пароходные силуэты мигают вдали сигнальными огоньками. Только маленькая одинокая фигурка командира зюнгарцев маячит на пустынном берегу. Он поджидает свою вторую сотню из прикрытия. Погрузка прошла спокойно и она попадает на пароход. Наконец и эта сотня погружена. Раздалась перекличка гудков и пароходы ринулись в ночную мглу. Эти счастливые сыны полоненной степи избежали позорного и гибельного плена и весело идут на другой «хланг», чтобы снова биться за свободу Казачьей Земли.
1933 год.